• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: ирония (список заголовков)
15:29 

Царствие ереси. Глава вторая.



Яркие и тёплые лучи солнца, находящегося в середине пути от точки зенита до линии горизонта, освещали опушку леса на высоком отвесном холме, с которой открывался прекрасный вид на Мракомрачный город. У большинства закомбарцев такое положение солнца ассоциировалось со скорым завершением рабочего дня, но только не сегодня, потому что сегодняшний день был выходной. Поэтому, большинство людей проводили время по своему разумению, например, встречались с друзьями. На вышеописанное место важно, не спеша вышла процессия людей, наряженных в скудные одеяния под предводительством немолодого мужчины с окладистой тёмно-рыжей бородой и, хоть и всклоченной, но весьма скудной шевелюрой на макушке; счастливого обладателя волосатого шарообразного пуза и единственного элемента одежды, представленного набедренной повязкой из сухой травы; если не считать одеждой убогое ожерелье из сухих цветов и венок из кленовых листьев. Точное имя его нам не известно, но люди, что строем следовали за ним, обращались к нему «архижрец», «архимаг», «учитель», «о, наимудрейший», «владыка» и даже «хозяин». Все участники процессии уютно устроились на опушке, сев полукругом. За последние десять лет это был уже третий выводок «волхвов», как они сами себя называли, который Наимудрейший тщательно готовил к Концу Света и четвертый, который он готовил к контакту с представителями иных миров. Страстно жестикулируя, он рассказывал собравшимся о двух видах летательных аппаратов, которыми пользуются пришельцы: одни имеют форму двух тарелок, сложенных вместе, а другие – форму аппетитной сардельки. Также он рассказывал о маленьком человечке, которого однажды видел в лесу. Для карлика он имел слишком гармоничное телосложение, а для ребенка – слишком взрослое лицо, к тому же, украшенное бородой. Щетина была настоящая, потому что Наимудрейшему удалось схватиться за неё и потянуть, но та не оторвалась и не отклеилась; а ловкое существо, взвизгнув от боли, вырвалось и убежало. Наимудрейший погнался за ним, но поймать не смог. По пути таинственное существо обронило ботинок, и Владыка его долгое время бережно хранил, но в один прекрасный день потерял вместе с волоском из бороды пришельца. Должен отметить, что всех карликов, попадавших в руки волхвов, надлежало приносить в жертву солнцу, поскольку считалось, что они - его отпрыски. Как связаны кровавые расправы с семейными узами звезды и людей с недостатком гормона роста, к сожалению, было известно лишь волхвам. [Примечание: традиция приносить карликов в жертву солнцу, поскольку те считались его детьми, существовала у индейского племени ольмеков].
Возможно, вам покажется, что Наимудрейший ведёт глупую и нелепую жизнь, но, уверяю вас, нет нужды его жалеть. Он достиг вершины счастья в бытовом его понимании – нашёл человека, с которым мог бы дурачиться до последнего мгновенья существования Вселенной, если бы такое было возможно. Причем, его избранница воспринимала эти дурачества в такой же степени серьезно, в какой он воспринимал их сам. И стоит ли говорить, что она без капли отчаяния готова была переживать любые тяготы и невзгоды со своим возлюбленным. Союз этих замечательных людей принёс свои плоды в количестве пяти готовых экземпляров и одного проекта (на момент описываемых событий). Также, если вы считаете, что дражайшая супруга Наимудрейшего – единственная в мире женщина, питающая к нему столь сильную симпатию, то, смею заверить, вы глубоко заблуждаетесь.

За всем этим действом с балкона Мракомрачного замка через зрительную трубу ни без улыбки наблюдал Олаф. Затем выражение его лица помрачнело – он вспомнил о неприятном разговоре, который ждал его с Вагнером Фаустом. Не потому, что тема беседы была печальной, а потому, что юный монарх не был расположен к серьезным диалогам, особенно, если они касались будущего его королевства.
Олаф вызвал Вагнера Фауста к себе в кабинет. Он был единственным в королевстве, кто обладал такой привилегией, и поданные короля об этом знали. Придя к своему наставнику, самодержец тут же плюхнулся в кресло и расположился в нём, облокотившись спиной на один подлокотник и закинув ноги на другой. Олаф стоял лицом к окну и начал говорить, не поворачиваясь:
- Ты должен жениться.
- Я не могу жениться… Я ведь принадлежу всем женщинам… - слащаво заявлял Вагнер Фауст, накручивая на палец прядь блестящих черных, слегка вьющихся волос. Затем, после короткой паузы добавил. – И особо привлекательным мужчинам…
- У тебя нет выбора. Не забывай, кому ты обязан своим правлением. А наличие жены не отпугнёт твоих любовниц.
- Я не хочу… Я не готов…
Олаф начинал злиться. Вагнер Фауст напрасно пытался блеснуть сообразительностью, используя в своём оправдании слово «готов», потому что всю жизнь за него готовились другие. Олаф повернулся лицом к королю. Ему становилось еще тяжелее оттого, что он должен был сказать дальше:
- Если ты воспротивишься, мы подыщем и другого скомороха на твою роль, только это обойдется дороже, и Он этого не одобрит. За тебя, как всегда, всё сделают другие. Но очень важно, чтобы именно ты произвёл положительное впечатление на невесту.
- Пффф… - перебил Вагнер Фауст. – С какой стати король должен производить впечатление на своих поданных?
Олаф рассердился и стал говорить громко и гневно:
- Во-первых, потому что именно светлый облик короля в глазах его поданных гарантирует ему спокойное царствование. Во-вторых, у неё очень могущественная поддержка. В-третьих, нет такого закона, который запрещал бы даме отказываться от предложения руки и сердца, даже если его делает глава государства. И, если помнишь, именно ты ввёл такие порядки, чтобы народ верил в иллюзию свободы. В-четвертых, - Олаф сложил руки, соединив кончики растопыренных пальцев, как он обычно делает и изобразил такое озабоченное лицо, что морщины на нём приняли наиболее глубокие и широкие формы. – Она не такая дура, как все девицы, что попадались тебе ранее. Даже многих придворных дам она превосходит своим умом и сообразительностью.
Вагнер Фауст сжался в своём кресле, словно пытаясь спрятаться от надвигающейся фигуры Олафа, бросавшей на него свою тень. Он был не на шутку испуган. Никогда ему еще не приходилось слышать описание столь страшного человека.

Было тёплое и солнечное утро. На втором этаже большого каменного дома, стоявшего на окраине Мракомрачного города, который в то же время являлся стеклодувной мастерской, отворилось окно. Затем из него выглянула молодая девушка. Черты её гладкого, благородно-бледного лица были на редкость правильны: прямой, чуть вздернутый на кончике, нос; высокий лоб; тонкие брови; глубоко посаженные, широкие и ясные глаза; чуть выдающиеся скулы; аккуратные ямки на щеках; узкая верхняя и более широкая нижняя губы; острый подбородок. Но главным отличием её внешности были длинные прямые волосы насыщенно-красного цвета, что делало девушку весьма заметной. Причем, такой цвет волос на голове (брови и ресницы оставались чёрными) был у неё с рождения. Несмотря на привлекательную наружность, которой она могла бы с успехом пользоваться, девушка была скромной. Её звали Амелия.
Думаю, здесь следует отметить интересный факт: согласно социологическому исследованию, изрядно опорожнившему государственный бюджет и проведенному министром культуры Дульсинеей Наикультурнейшей, самым популярным женским именем в Закомбарье было «Дульсинея». Над его значением до сих пор спорят, но многие сходятся во мнении, что оно символизирует всё хорошее понемножку. «Ну, красоту там… Прекрасное… Красоту, например…» - так прокомментировала в своём отчёте значение собственного имени сама Дульсинея Наикультурнейшая. Родители так нарекают своё чадо, дабы выделить его среди остальных и подчеркнуть его индивидуальность. Наименее популярными именами были «Вера», «Надежда», «Любовь», и, наконец, замыкало сей список имя «Софья», что с одного древнезакомбарского диалекта переводится как «мудрость».
Родители Амелии были одними из последних, кто сопротивлялся новому режиму. Когда они погибли, их совсем маленькую дочь взял на воспитание лучший друг, стеклодув Бертольд по прозвищу Хрустальный Волшебник. Что ни говори, а воспитатель из него вышел великолепный. Бертольд всегда умел ладить с людьми, даже самыми недружелюбными. При этом, он являлся человеком, которого больше всех на свете ненавидел и в то же время боялся Олаф. Почему? Истинная причина была известна лишь ему, да Олафу. Остальные лишь знали, что регент Его Величества в своё время преследовал Бертольда за остроконечные уши и брови, закрученные на концах. К слову сказать, загадочным образом растущие вверх седые волосы Олафу тоже не нравились. Почему при столь безграничной власти ему до сих пор не удалось арестовать Бертольда, тоже остаётся загадкой.
Раздался стук в дверь. Открыв её, Хрустальный Волшебник увидел перед собой невысокого сутулого старичка в мешковатой черной мантии, с блестящей лысиной, бородой клинышком и язвительным взглядом. Это был его старый знакомый Олаф. Бертольд уж было собирался выставить его пинком (он был единственным в Закомбарье, кто обладал такой привилегией), но королевский советник успел блеснуть перед ним грамотой с личным прошением монарха. К тому же, чуть поодаль Бертольд увидел отряд гвардейцев, и такой жест ему дорого обошёлся бы.
- Его Величество просит Вас украсить витражами тронный зал Мракомрачного замка за щедрое вознаграждение. Ежели Вы откажетесь, знайте, Его Святейшество будет очень недовольно. Король настаивает, чтобы стёкла были изготовлены руками Хрустального Волшебника, который не просто так носит это гордое имя; а рисунки – непременно руками несравненной Амелии. – После чего Олаф отвесил наигранный поклон.
Бертольд вырвал грамоту из его рук и захлопнул дверь, ничего не ответив. Бумагу он положил на обеденный стол, за который вскоре села его воспитанница. Прочитав прошение, Амелия вопросительно взглянула на Бертольда. Тот сказал:
- Здесь какая-то уловка. Но откажись мы, неприятностей не избежать.

Скрепя сердце, в последующие дни Хрустальный Волшебник переправил в Мракомрачный замок стёкла и остальные необходимые материалы и инструменты. Однажды рано утром, когда он с Амелией еще не пришел на рабочее место, в тронный зал вошли Олаф и Вагнер Фауст.
- Видишь? Основания лесов чуть-чуть подпилены, – старший советник короля указал пальцем на деревянную конструкцию, стоящую у окна. – Когда девица поднимется на них, то доски непременно переломятся, она полетит вниз, а ты её поймаешь. Пока она будет в шоке, пригласишь её на бал. Всё понял?
Вагнер Фауст одобрительно кивнул. В конце концов, не зря он, отложив все государственные дела, специально для этого случая в течение месяца упражнялся в ловле мешков с мукой под пристальным наблюдением лучших в королевстве врачей и опытнейших инструкторов по ловле мешков. Вскоре в зал зашла Амелия. Итак, операция началась.
Олаф спрятался за колонной, а Вагнер Фауст принялся расхаживать по залу, словно изучая, как идёт работа. Амелия возилась с красками, лаками, растворителями, кисточками и пока что вовсе не думала подниматься на леса. Вагнер Фауст не привык ждать. Даже короткое ожидание рассеивало его мысли, которые и без того не отличались собранностью. Он подошёл к девушке. Из-за колонны стали раздаваться тревожные писки.
- Здравствуйте… Меня… - тут речь его резко прервалась. Откуда-то сверху с оглушительным грохотом посыпались доски, краски, куски стекла. Когда всё затихло, король выпрямился и открыл глаза. Он был цел и невредим. Неудивительно, ведь его прикрыла собой хрупкая Амелия.
Всякий раз, пытаясь блеснуть своим обаянием перед дамами, Вагнер Фауст с дерзкой небрежностью опирался плечом на ближайшую вертикальную конструкцию. В данном случае это были строительные леса. Олаф так сильно сдавливал лицо рукой, что, казалось, хотел оставить в нём вмятину.

- Ты идиот! Если бы твой отец знал, в кого ты превратишься, то, наверное, отпилил бы себе голову! – гневно ругался Олаф, прикладывая маленький бурдюк с холодной водой к гематоме, которая красовалась у него под глазом по милости Бертольда.
Вагнер Фауст находился в кресле в той же позе, которая была описана ранее, только в этот раз не наматывал прядь волос на палец и отвернул голову в сторону спинки. Он не понимал, чего от него хочет добиться Олаф. Вообще, за юного короля всегда всё понимали другие, но сейчас этого требуют обстоятельства.
- Завтра подойдешь и извинишься. Лично, - сказал Олаф, наставив кривой палец, увенчанный длинным чёрным ногтем, на Вагнера Фауста. – И пригласи её куда-нибудь.
«Да что я говорю?» - подумал про себя Олаф. – «Нужно самому созвать совет и решить, какие места отдыха нынче пользуются наибольшим интересом у молодежи».

Было очередное прекрасное закомбарское утро. Раздался стук в дверь, её открыла Амелия. На пороге стоял король собственной персоной в окружении своей свиты и гвардейцев.
- Здравствуйте… Прекрасная… Амелия, - речь государя была очень медленной и отрывистой, а взгляд был направлен куда-то вверх. Недолго наблюдая за происходящим из-за спины девушки, Бертольд состроил озадаченное выражение лица и поднялся по лестнице на второй этаж дома.
- Я… Прошу… Прощения… За.. Свой… Бесчеловечный… Поступок… Который… Едва… Не… Стоил… Вам… Жизни… Первой… Обязанностью… Короля… Является… Забота… О… Его… Подданных… Я.. Же… Преступив…
Вдруг на землю между Амелией и Вагнером Фаустом с грохотом свалился гвардеец, обвязанный вокруг пояса прочным канатом. Из его рук посыпались таблички с надписями, среди которых были фразы, только что произнесенные юным королём. Все свидетели данного происшествия подняли головы. Из окна выглядывал Бертольд, держа в одной руке нож, а в другой – кусок каната, прикрепленный к козырьку крыши. Пришлось Вагнеру Фаусту кое-как изъясняться своими силами и силами рядом стоящей свиты.

Амелия в тоске сидела за столом, надев синий плащ с капюшоном, который защитил бы её от непогоды, разыгравшейся на улице. «Видимо, королям так положено,» - думала она, пытаясь оправдать задержку Вагнера Фауста, который обещал явиться еще час назад. Амелии ранее не приходилось ходить на романтические свидания, и она не знала, что такое поведение, к сожалению, вовсе не зависит от сословия. Амелия жалела, что положительно ответила на его приглашение посетить выставку картин известного современного художника Инстаграля, хотя и пыталась убедить себя в том, что всё будет хорошо. Это очень скверная ситуация, когда человек, от которого только и жди неприятностей, хочет тебя чем-то обрадовать. Вскоре поток мрачных мыслей девушки прервался: послышался топот копыт королевского экипажа.
Если прежде Его Величество носило легкие иссиня-черные латные доспехи под стать форме монаршей гвардии, то сегодня государь облачился в узкий и длинный черный камзол с красной оторочкой и вышивкой дракона на передней части. Хоть и держась поодаль, даже на романтическом свидании его сопровождала свита. Не столько для защиты, сколько для словесной помощи. Олаф, дабы увести от себя подозрения, на сие действо не явился.
Известный современный художник Инстаграль был действительно очень популярен среди молодёжи. Помимо занятий изобразительным искусством, он также содержал свой собственный публичный дом, который тоже пользовался общественным интересом. Работы его отличались тем, что, вроде, будучи цветными, казались выполненными красками жёлто-фиолетового спектра. В любой композиции, как правило, присутствовал яркий источник света, который безжалостно бил в глаза смотрящему. Основными темами работ художника были натюрморты с морепродуктами, горячими напитками из жареных зёрен или творческим бардаком. Также очень часто встречались портреты милых котиков и кошечек, картины с дорогими каретами, особняками и замками. Всё это у большей части населения ассоциировалось с красивой жизнью, а культ красивой жизни в Закомбарье был негласно возведён в ранг национального приоритета. Все посетители публичного дома Инстаграля маниакально подражали в своём творчестве работам хозяина заведения.
Следует отметить, что веками ранее, когда производство красок ещё не достигло должных высот, картины со временем выцветали, краски становились более тусклыми и часто приобретали жёлто-фиолетовый оттенок. Сейчас подобного не происходит, но художники-истагралисты упорно покрывают свои работы специальным лаком-кракелюром, дабы придать им эффект старины.
«Конечно, иногда это выглядит красиво… Но…» - думала Амелия, с тоской оглядывая картины, представленные на выставке. Вагнер Фауст же пребывал в хорошем расположении духа, поскольку вообще не понимал ценность искусства. Быстро оббежав зал творений Инстаграля, Его Величество возжелало посетить и соседнюю выставку, где были представлены работы разных представителей современного изобразительного искусства. Крайне трудно описать содержательную сторону их творчества. Холсты с разноцветными брызгами, абстрактные инсталляции из нечистот, которые гнили прямо на витрине, - всё это, безусловно, имело очень глубокий смыл, духовную ценность и громадную материальную стоимость. Но далёкая от светской жизни Амелия этого в корне не понимала. Самое сложное в отношении техники исполнения, что было представлено на выставке, - это картины с обнаженными женщинами. Дело в том, что у каждого художника есть столь прекрасные и непорочные закоулки богатого внутреннего мира, что никак иначе их выразить нельзя. К тому же, красота строения тела человека вызывает наивысший эстетический интерес у наблюдателя. А тех, кто посмеет вслух заметить, что популярность сих работ вызвана непосредственным обращением к низменным инстинктам, самих нарекут пошлыми, ничего не смыслящими в высоком искусстве, грубиянами.
После этого, Его Величество возжелало отужинать в обществе несравненной Амелии, у коей после увиденного надолго пропал аппетит. Закончив поистине королевскую трапезу в самом дорогом ресторане Мракомрачного города, Вагнер Фауст велел своей спутнице расплатиться. Возможно, читателю такой жест покажется дерзким, но стоит простить его, ведь доселе ситуация, в которой ему приходилось бы отдавать свои собственные деньги, не вписывалась в привычную картину мира. Деньги короля существовали лишь для того, чтобы их становилось больше. За ужин поспешила расплатиться свита.
Затем, когда уже совсем стемнело, Вагнер Фауст, немного подвыпивший, предложил своей спутнице отправиться в его замок, полюбоваться прекрасными видами на город. Тут у Его Величества произошёл второй разрыв шаблона за вечер. Доселе он не предполагал о существовании девушки, безразличной к видам из его замка. Под проливным дождём, в тусклом свете фонаря ресторана разыгралась полная экспрессии немая сцена: ошеломленные и напуганные лица свиты, удивленное и раздраженное лицо короля, настороженное, но уверенное лицо Амелии.

В эту ночь Вагнер Фауст допоздна озадаченно расхаживал по тронному залу, сложив руки за спиной. Почему Олаф требует чего-то, что у него никак не получается? И почему у него, славного короля великого Закомбарья, что-то не получается? С одной стороны, Вагнер Фауст начинал испытывать ненависть к своему советнику, с другой стороны, словно маленький ребёнок родителю, хотел угодить ему. Не посовещавшись ни с кем, король впервые в жизни рискнул самостоятельно отдать приказ, объявив в розыск Амелию.
А Олаф тем временем мирно спал, видя чудесные сны о прекрасном будущем. Он еще не знал, какую кашу ему предстоит расхлёбывать.

@темы: фэнтези, творчество, сатира, сарказм, публицистика, проза, писанина, искусство, ирония, ересь, Средневековье, юмор

09:37 

Царствие ереси. Глава первая.




Ахтунг! Первой главе предшествует пролог.

Солнечный свет рассеивался, проходя через туман. В лесу, который еще лишь собирался зацвести, уже пели первые птицы. Их голоса предавались столь мощной реверберации, что, стоило закрыть глаза, и лес представлялся огромным обособленным миром, затягивающим своей чу'дной мелодией куда-то в прекрасную зеленую бесконечность. Где-то совсем недалеко, словно в напрасной попытке подпеть птицам, со смачным чавканьем в грязь падали капли воды, поднимая в воздух коричневые брызги. Земля постепенно нагревалась, и от не шел одновременно отталкивающий и манящий запах сырости и гнили.
Сегодня мне исполнялось шестнадцать лет. Все предыдущие годы я не знал точной даты своего рождения; её скрывали мои родители, дабы избавить меня от лишней необходимости ежегодно тратить своё время и внимание на приём поздравлений. Зато эту дату прекрасно знал и помнил рекрутский отдел народного ополчения. Именно к нему, согласно законам Закомбарья, я должен был присоединиться в этот торжественный день. Что ж, надо отдать должное этим благородным людям; они первые, кто хоть как-то поздравил меня за все эти годы.
За мной приехала телега, в которой уже сидели несколько парней под охраной солдат ополчения. Я присоединился к ним, и мы отправились к месту расположения нашего будущего гарнизона, которое всегда представляет сюрприз для новобранца. Мне невероятно повезло – я попал служить в Мракомрачный город! В первые несколько месяцев пришлось привыкать к бытности ополченца, что стало для меня главным источником впечатлений, поэтому на интересные события в светской жизни города я пока что не обращал внимания.
В общем-то, правила жизни в ополчении были предельно простые: делай то, что велят, и не делай того, что велят не делать. При этом, делать что-то нужно постоянно. Вернее, можно и не делать, но в любой момент придёт кто-нибудь и заставит делать. Даже если это никому не нужно. Надеюсь, вы меня поняли. Наш взвод подчинялся барону Де Лябарану. Это был полный низкорослый мужчина, третьей или четвертой молодости; с широкими и длинными усами, слегка закручивающимися на концах; с короткими и редкими вьющимися черными волосами и большой проплешиной на макушке; с болезненно-красной кожей (очевидно, такой цвет вызван обильными возлияниями «огненной воды»); с двумя или тремя подбородками; с узкими глазами и невыносимо высоким командным голосом. Подъем был на рассвете [важно отметить, что шар, на котором происходит действие книги, вращается вокруг оси, расположенной практически перпендикулярно плоскости его орбиты, поэтому продолжительность светового дня в разные времена суток почти не отличается; сезонные же изменения в природе вызваны изменением расстояния от шара до звезды и чувствительным климатом]. Услышав команду «Подъём!», вся казарма начинала суетливо одеваться. Нашу амуницию, не считая нательного белья, которое мы не снимали на ночь, составляли: стеганый поддоспешник, льняные штаны, латные налядвенники – часть доспехов, защищающая ноги от коленей до пояса, хауберк – кольчуга с капюшоном, черная роба с красной оторочкой, сапоги, ремень и шлем-шаллер. Всё это, по признанию барона Де Лябарана, нужно успеть надеть, пока горит спичка. И в первое утро он упорно добивался того, чтобы мы сами себе это доказали, пока один из рекрутов не попросил продемонстрировать на собственном примере, как такое возможно, за что получил два суточных наряда вне очереди.
Оружие мы даже не видели. Только дежурным, дневальным, патрульным и караульным выдавали тупые копья. Зато с лопатами мы обращались профессионально. Около четырех месяцев я провёл на стройке загородного дома господина Де Лябарана, где также научился обращаться с камнями, глиной, молотком и гвоздями. От старослужащих я узнал, что этот злосчастный дом строят вот уже десять лет. Но построй хоть замок, на болоте он стоять не будет. Ещё мы научились превосходно владеть маленькими ножами для чистки патетоса (это такой странный фрукт, который в оголтелых количествах растят на всех фермах; не очень вкусный, но питательный и неприхотливый).
Чтобы стать рыцарем в Закомбарье, нужно в одиннадцать лет с дозволения родителей пойти работать оруженосцем у какого-нибудь феодала. Спустя три года, по его рекомендации, если таковая будет, отправиться в школу рыцарей. Как ни странно, здесь действительно учат военным наукам. Будущие рыцари очень дисциплинированны, сильны, прекрасно фехтуют, держатся в седле и разбираются в военной тактике. Но не физические данные и не ум обеспечивают им успех в карьере, а проявление всех черт, которые карикатурно приписывают всем военнослужащим. Одним словом это называется «солдафонство». Затем, по достижении учащимся восемнадцатилетнего возраста, ему присваивается звание рыцаря, а вместе с тем даётся родовой герб (который больше служит документом, нежели атрибутом титула), конь и некоторая недвижимость. Теоретически, это может быть комфортабельный дом в элитном районе Мракомрачного города, но обычно – хижина, построенная ополченцами где-нибудь в болотах на окраине Закомбарья.
Однажды мои сослуживцы поинтересовались у будущего рыцаря, есть ли какая-нибудь возможность подзаработать денег, проходя обучение. На что тот, со всей рыцарской гордостью ответил: «Стражником». После этого в воздухе завился короткая пауза. Мои товарищи, видимо, уже сами поверили в благоговение, которое питали к своему собеседнику, но этот ответ их немного удивил. Тем более, что в восприятии обывателя, «стражник», «рыцарь» и «ополченец» - вообще, одно и то же.
Однажды мне и паре моих товарищей довелось в течение нескольких дней выбрасывать со склада списанное имущество. Помимо всего прочего, на там как-то оказалась книга, которую заведующий складом, на редкость образованный и здравомыслящий человек, коих в целом Закомбарье не так уж много, разрешил оставить себе. Не помню, сколько раз я её перечитал за время службы. Это была уцелевшая частичка культуры, которую уничтожил новый режим во главе с Олафом. Сейчас книги не пишутся так, как писались раньше. Авторы долгое время «вынашивали» идею, потом наносили её на бумагу, доводили до логического завершения, после чего не раз переписывали, стремясь сделать сюжет более интересным и поучительным, а изобразительные средства – более изящными. Вместе с идеей завершалась жизнь всего, с чем она связана – и мира, и событий, и героев, населяющих его. Бывало, что последние появлялись и в других книгах автора, но это были уже совсем другие истории. Полноценные истории. Любое произведение, написанное таким образом, претендовало на то, чтобы называться шедевром. А поскольку это не так-то просто, то и писателей было не так много. Литература была искусством. Сейчас книги пишутся сериалами. Создается мир, в котором реализованы фантазии потенциальных читателей, персонажи и набор ситуаций. Герои всегда действуют очень предсказуемо, словно они такими родились, меняться не намерены, а жизнь их ничему не учит. Книга, как правило, к чему-то привязана, чтобы отличаться от других. Например, к названию. А начало и конец у нее вполне могут и отсутствовать, ибо она не первая, и не она последняя в данной серии. Создаётся эдакий эффект «шоколадки, которую можно жевать бесконечно». Вообще, современное Закмобарье падко на всё сладкое, поэтому «горьким опытом» его соблазнишь. Не последнюю роль тут сыграл Олаф, который перевел литературу из ранга искусства в способ заработка. Должен признать, очень коварный ход. Теперь человек много читает и при этом расслабляется. Вместе с ним расслабляется его мозг, избавляясь от неудобных извилин. А глупым такого человека не назовёшь, потому что он много читает.
Книга, оказавшаяся у меня в руках, была поделена на четыре части и повествовала о приключениях путешественника, который волею судьбы попадал в различные вымышленные страны, населенные вымышленными народами. Автор описывал уклад их жизни и, не прибегая к конкретным пояснениям, выделял сильные и слабые его стороны. Я всегда читал эту книгу перед сном. Однажды, в течение нескольких недель мне довелось нести службу в замке, расположенном в двух днях пути на восток от Мракомрачного города. Мой пост располагался на крепостной стене. Там я преспокойно сидел и читал эту замечательную книгу, поскольку был более, чем уверен, что никакой враг на нас не нападёт. Раза два-три в день ко мне наведывался башелье (это старшее звание в составе ополчения), вырывал книгу и швырял в бойницу. Затем яростно вращал глазами, придумывая мне наказание, но каждый раз велел одно и то же: «Иди, копай!». Я спускался вниз, пару раз демонстративно втыкал лопату в землю, забирал книгу и возвращался на стену.
С тех пор, как эта книга оказалась у меня, порой по ночам мне снился один и тот же сон: посреди пустыни стоят развалины некой башни; внутри, сквозь брешь в стене, видна горящая свеча на столе и какие-то бумаги, но я не могу разобрать, что на них изображено.
Когда я покидал Мракомрачный город, дабы провести некоторое время в замке на востоке, Вагнер Фауст объявил сухой закон в Закомбарье. Меня это не касалось, поскольку ополченцам вообще не положено потреблять огненную воду. Но когда я вернулся, меня потрясла картина: по городу, словно мертвецы, восставшие из могил, еле-еле перебирая ногами, бродили пьяные люди. Шёл сильный дождь, оттого картина эта была еще более декадансной. Кто-то, вовсе обессилев, лежал, уткнувшись носом в грязь; кто-то еще пытался перемещаться на трех или четырех конечностях; но я, наверное, никогда не забуду глаза человека, еще сохранявшего вертикальное положение и смотревшего в этот момент прямо на меня. Его взгляд словно говорил: «Простите меня! Простите меня, пожалуйста! Я не знаю, что со мной происходит. Мне страшно». После чего несчастный упал. И больше никогда не поднимался. Тогда я четко понял, что разрушительные силы постоянно ищут путь к сознанию человека. Они не уничтожают его сразу, а медленно истощают ресурсы. Не знаю, что они собой представляют, но им не ведом сон и отдых, потому меры защиты против них бесполезны. Нужна оборона. Опять же, снимаю шляпу перед Олафом, который так быстро смог выработать у большей части населения Закомбарья комплекс: покупай, сколько есть, и пей до последний капли. Пей через «не могу». Потом может и не быть.

Так прошли три года моей скучной и бестолковой службы. Затем некоторые подразделения ополчения стали отправлять на южные границы королевства. Там было неспокойно, зрело организованное повстанческое сопротивление действующей власти. Среди отправленных подразделений был наш взвод. Только тогда я впервые взял в руки меч. Ржавый и тупой, по массе он был как лопата, по эффективности – как нож для чистки патетоса. Первые несколько дней у нас не было причин для беспокойства, и мы расслабились. Солнце здесь было теплее и ярче, с моря дул приятный прохладный бриз. «Где-то там, за морем, родина этого изумительного патетоса…» - думал я, срезая очередной ломтик кожуры фрукта и глядя на стаю пролетавших чаек.
Следующим утром нас подняли до рассвета по тревоге. К нам приближались повстанцы. Несмотря на то, что них не было единой формы, и каждый выглядел по-своему, действовали они гораздо слаженнее, чем мы. Повстанцы уже долгое время сражались бок о бок, действуя как единое целое. Никто не пытался изобразить из себя героя, потому что ясно понимал, для чего это делает. Пока неприятель приближался, мы еще кое-как изображали строй, когда он приблизился, многие вовсе разбежались. Среди дезертиров был и Де Лябаран, поэтому командование нашим взводом взял башелье. С криком я прыгнул в надвигавшуюся толпу, прикрываясь всем, чем только мог. Сердце моё бешено стучало, во рту пересохло, мысли спутались. В первые же мгновения боя я получил режущий удар по правому ребру и тупой удар по голове, после чего сознание на время покинуло меняю
Когда я очнулся, солнце только-только встало из-за горизонта. Обширное пространство вокруг меня было усеяно трупами ополченцев и рыцарей. Повстанцев среди них почти не было. Превозмогая боль, я приподнял голову. Враги были совсем рядом, поэтому заметили меня. Я видел, как их мрачные мускулистые фигуры приближаются ко мне, и снова потерял сознание, то ли от полученных травм, то ли от страха.


@темы: фэнтези, творчество, средневековье, сатира, публицистика, писанина, литература, искусство, ирония, ересь, проза

19:12 


«Хорошо, хоть мантию не испачкал, - подумал я, восставая из лужи крови. – Она у меня и без того красная». Вокруг сего мрачного зрелища уже собиралась толпа. Несмотря на то, что в Ховграде преобладали неудавшиеся волшебники, некоторые из них всё же обладали магическими способностями в полное мере. Это были преподаватели и Кикимора. Они единственные, кто видел парящее над лужей крови приведение. Приведение Роланда. Со стороны казалось, будто они устремили свои взгляды в одну точку, находящуюся на высоте двух метров от земли и разговаривали сами с собой. Это выглядело забавно, и я невольно засмеялся, похрюкивая. Все многочисленные складки жира на мне весело подпрыгивали, от чего становилось еще смешнее. Наконец, меня охватило такое блаженное чувство счастья, что я снова лёг на спину в лужу крови и стал «рисовать ангела», двигая руками и ногами, как иногда делают на снегу. Большинство не обращало на меня внимание, только доктор Гот бросил в мою сторону гневный взгляд.
Мне удалось лишь узнать, что преподаватели и Кикимора беседовали с призраком Роланда, но о чём, они мне не поведали. Вскоре толпа начала расходиться, и сам я отправился в замок.
На одном из подоконников сидел пушистый серый кот. Настолько толстый, что, несмотря на все усилия, не мог дотянуться языком до спины. Заметив меня, он широко раскрыл глаза, затем выразительно закрыл их. Словно зомбированный, я подошел и почесал кота там, куда только что не мог достать его язык. Зверь замурчал от удовольствия. Когда процедура почесывания прекратилась, кот неожиданно произнес:
- Спасибо, - я остолбенел от удивления.
- Ты умеешь говорить?
- Да. Когда-то я был таким же безнадежным волшебником, как и ты. Хотя нет, я был более безнадежен. Мои скромные магические способности однажды помогли мне перевоплотиться в кота, но, к счастью, я не знал, как снова сделать себя человеком.
- Раз ты умеешь разговаривать, попросил бы кого-нибудь об этом.
- Первые минуты именно это я и хотел сделать. Но от страха я не мог ни говорить, ни даже мяукать. С безумным взглядом я забежал в гостиную технического факультета. Все, кто там находился, повскакивали со своих мест и, издавая возгласы умиления, подошли ко мне. Они гладили меня и кормили, рассуждая при этом, какой я хороший. После этого я посетил гостиные Военного, Медицинского и Гуманитарного факультетов. Вечером почти каждый студент уговаривал меня лечь спать с ним. Я же предпочел провести ночь на диване гостиной, где мне никто не мешал. В тот момент мне пришло понимание, что я больше не хочу становиться человеком. Природа наделила меня всем необходимым для наслаждения жизнью, а любой встречный человек только помогает ей в этом. Позже, общаясь с другими котами и кошками, я узнал, что наша родина вовсе не Земля. Я бы объяснил, где находится наша планета, но ты все равно ничего не поймешь. Ты, наверное, знаешь, что мы можем находить дорогу домой, находясь за тысячи километров от него? Так же прекрасно мы ориентируемся и в космическом пространстве. Кошки были посланы сюда, чтобы охранять человека и учить его мудрости. Первое удается без труда, а вот со вторым всегда возникают проблемы. Все разумные расы во Вселенной знают, что лучший способ обучения – личный пример. Все, кроме людей. Люди постоянно подменяют действия рассуждениями о них. Люди постоянно ищут публику, чтобы рассуждать о действиях, будь то огромные народные массы, или родители, или маленькие внуки. А любое действие поддается оценке, особенно своё собственное. Каждый человек постоянно осуждает себя за что-нибудь, словно он единственный, кто живет неправильно. Кошки же продолжают двигаться дальше. В стае, или по одиночке, они двигаются дальше. А люди по-прежнему тянутся к ним, подсознательно понимая, что перед ними более мудрое существо; и подсознательно пытаются вытянуть хоть каплю мудрости, твердя: «Скажи «привет». Скажи «мяу». Скажи хоть что-нибудь!». Всё потому, что по-другому до них не доходит.
- И ты рассказываешь это каждому, кто тебя почешет?
- Конечно, нет.
- Но почему ты рассказал это мне?
- Ты стоишь на пороге великих свершений.
Я ощутил такой прилив… гордости, что на мгновенье даже почувствовал себя котом. А мой вдохновитель тем временем куда-то смылся, хотя у меня было к нему много вопросов. Но я последовал его примеру. В тот вечер мне показалось, что со мной происходят какие-то странные метаморфозы, и я уже никогда не буду прежним человеком. Доказательства этого не заставили себя ждать.
Утром, выходя из замка, чтобы прогулять уроки, я был свидетелем странной сцены: мертвецки пьяный Харя предлагал Кикиморе сходить к его избушке полюбоваться грибной оранжереей. В тот раз я впервые почувствовал себя умнее человека, которого прежде считал умным, потому что Кикимора согласилась. Во-первых, я знал, что у Хари нет никакой оранжереи (даже само слово «оранжерея» он мог выговорить, только будучи достаточно для этого пьяным), во-вторых,… В общем, я не стал терять времени и… вызвал его на дуэль! Удивившись второй раз за утро. Как ни странно, Харя согласился. Потому что был пьян.
Моим секундантом было приведение Роланда, которое я не видел, секундантом моего противника была Кикимора. Поскольку я помнил только одно заклинание (которое однажды применил на Докторе Готе), а Харя в тот момент не помнил вообще ничего, то было решено использовать свои волшебные палочки как холодное оружие. Приняв боевую стойку «эй, поцанчек, сэмки есть?», и плавно делая шаги вправо-влево, мы начали поединок. Совершенно случайно и совсем легонько я тыкнул Харю в область печени. Его смерть можно было сравнить с выдергиванием кабеля телевизора из розетки. Как по сигналу на место дуэли сбежались преподаватели. Разумеется, первыми бежали Думбельдорф и Доктор Гот.
- Ну и ладно… - заключил Думбельдорф, увидев то, что он увидел.
Директор вовсе не злился, но обещал сделать то, чего я боялся больше всего на свете – провести воспитательную беседу в его кабинете. Один на один.
С тоской разглядывая мрачные образы, возникавшие в моем сознании, я молча шагал вместе с Думбельдорфом по коридорам Ховграда. Когда мы были в его кабинете, и он уже собирался закрыть дверь на замок, нас догнал Доктор Гот и запыхавшимся голосом произнес:
- Его снова видели…
- Что ж, боюсь, я вынужден это сделать. - Думбельдорф дернул за рычаг, который, как я позже узнал, отключал волшебство во всей школе. – До последнего я надеялся, что мне никогда не придется это сказать, но теперь мы все должны уповать на мистера Поппера…

@темы: ирония, искусство, литература, публицистика, творчество, юмор

08:00 


В это можно было бы поверить, если бы я был так же худощав, и волосы мои были бы черными. Словом, если бы я был похож на Доктора Гота. Поэтому, в наше родство верилось с трудом, особенно самому Доктору.
Утром Кикимора передала мне известие о том, что я более не обязан посещать исправительные работы. В связи со вчерашним инцидентом, я попал под амнистию. Я честно хотел пойти на занятия, но эта радостная новость пробудила во мне желание выпить харино зелье, которое полагалось выпить накануне. Так что до нужной аудитории я не дошел, а вместо этого побрел в библиотеку. Вдруг стало интересно, что там есть.
То ли иммунитет крепчал, то ли зелье попалось паршивое, но в этот раз моё сознание так и не помутнело. Я все прекрасно помнил, даже контролировал своё поведение, но ничего не осознавал. После долгой беседы с пожилой женщиной-библиотекарем меня пронзила гнетущая мысль: почему я до сих пор одет? Входя в помещение, любой воспитанный человек обязан внимать верхнюю одежду, а я нахожусь в Храме… Храме Знаний! В мантии! Срамота! Раздеваясь, я так увлекся, что остановился лишь тогда, когда снимать было уже нечего. Библиотекарша что-то нервно лепетала, что вызвало у меня приступ гнева на почве наркотического опьянения. Не помню, какие грубости я ей выкрикнул, но это меня так утомило, что пришлось отправиться спать на полку шкафа, который к тому же, был до верха заставлен книгами. Яростно сметнув их, я освободил себе место для блаженного отдыха. Плача, библиотекрша стояла в оцепенении.
В этот момент хранилище книг посетил директор ПТУ… Простите, школы Даламбер Думбельдорф. По замку он обычно перемещался в голубом бархатном халате и розовых тапочках, надетых поверх высоких вязаных носков. То и дело всхлипывая, библиотекарша попыталась рассказать ему о своей трагедии. Директор ничего не понял и решил сам разобраться, пойдя туда, куда указывала пальцем несчастная женщина. Фигура могучего старика склонилась надо мной. «Ты повел меня очень плохо, мой мальчик, - сказал он приятным, слегка слащавым, низким голосом. – По-хорошему, я должен тебя отчислить, но, думаю, мы ограничимся беседой в моем кабинете.» Думбельдорф наставил на меня свою волшебную палочку и, подчиняясь воздействию магии, я встал и пошел в кабинет директора, шагая впереди него самого. Чтобы мне не пришло в голову сбежать, он держал наготове волшебную палочку и даже периодически тыкал в меня. Я понимал эти меры предосторожности, но не понимал, зачем их реализовывать в области ниже поясницы. Одеться он мне не дал, впрочем, в этом и не было необходимости – действие зелья еще продолжалось.
Мы шли по коридорам Ховграда, привлекая к себе пристальное внимание встречных. Убранство кабинета директора меня немало удивило. Прежде всего, бросился в глаза распростертый на стене огромный флаг цветов радуги. Мебель была чересчур изысканная, в воздухе царил аромат женских духов. И все это попахивало большими неприятностями. Думбельдорф велел мне сесть на стул и сковал мои руки розовыми пушистыми наручниками. Сев напротив меня, положив ногу на ногу и почесывая волосатую грудь, он начал бесполезную профилактическую лекцию. Я, как всегда в таких случаях, ничего не слушал и почему-то думал о Кикиморе. Раньше это были отрывочные мысли и мечты, поражавшие своей глупостью и безрассудностью. Их возникновение имело случайный характер. Сейчас же это было нечто большее. И это нечто вправляло мне голову так, что всякая магия была бессильна.
Когда унылый монолог подошел к концу, и нависла драматическая пауза и задал вопрос, который поразил даже меня самого: «Профессор, не могли бы вы на время одолжить мне какую-нибудь одежду, чтобы я мог пойти в библиотеку и забрать свою?» Эх, лучше бы не спрашивал. Думбельдорф чувственно и страстно снял с себя халат и бросил мне на голову. Того бесконечно малого промежутка времени, что он был в полете, оказалось достаточно, чтобы вызвать у меня лютое отвращение от увиденного. Директор ничего не носил под халатом.
Освободившись от пушистых оков и надев то, что мне одолжил Думбельдорф, я вернулся в библиотеку. Жертва моего поведения до сих пор вытирала слёзы. «Простите меня, – сказал я, делая усилие над собой. – Поверьте, жизнь уже проучила меня. И проучит еще не раз. К сожалению, в мире полно дураков, которые приносят неприятности, и это нельзя исправить в одночасье. Я один из них.» Библиотекарша внимательно меня слушала, и мы вместе удивлялись моей способностью к рефлексии и постановке грамотной речи. Всё испортил досадный инцидент: халат Думбельдорфа еле-еле сходился на мне, поэтому подвязать его удалось лишь на очень куцый хлипкий узелок, который именно в этот момент оказался более не способным сдерживать давление живота. Халат распахнулся, рассеяв серьезную атмосферу.
Переодевшись, я вернулся к директору. Он стоял лицом к окну, попеременно напрягая мышцы то левой, то правой ноги. Нет слов, чтобы описать, как омерзительно это выглядело. Когда он стал оборачиваться, на мгновенье я подумал, что предстоящее зрелище окажется еще ужаснее предыдущего; но, к счастью, мои мрачные опасения не оправдались: борода Думбельдорфа оказалась достаточно длинной, чтобы скрыть то, что я меньше всего хотел увидеть. Директор подошел ко мне, покачал пальцем перед носом и напыщенно-стервозным голосом заявил, что в следующий раз одной лишь беседой я не отделаюсь. Кстати, ногти у него были длинные и ухоженные.
Идя под сводами величественного замка Ховград, я думал о том, как бы смаковали обсуждение ориентации и наклонностей Думбельдорфа читатели, если бы о нашей шараге когда-нибудь написали книгу. Оказавшись во дворе, я сел на лавочке в старой полуразрушенной беседке, заросшей плющом. Небо было затянуто тучами, имевшими необычный оттенок сепии.
«Кикимора, что ты делаешь со мной? После встречи с тобой моя жизнь никогда уже не будет прежней. Я уже никогда не буду прежним! Прежде казалось, что поворотным событием на моем жизненном пути мог бы стать полёт в космос, похудение или нахождение пиратского клада. Теперь я испытываю внутреннюю борьбу, коей прежде никогда не знал. С одной стороны, хочется быть рядом с тобой всю оставшуюся жизнь и прилагать все усилия, чтобы ты была счастлива уже только потому, что я сам этого хочу. С другой стороны, как может такой жирный урод осчастливить тебя? А что, если мы оба встретим других людей, которые больше других подходят нам, стоит только мне выбросить из головы мысли о тебе?» - такими раздумьями был заполнен мой как никогда ясный ум. Я знаю, какую из этих двух сторон выберет читатель, но поверьте, трудно сделать выбор, осознавая себя феерически толстым кретином, а не литературным персонажем. Вы заранее знаете все роли, можете предугадать развязку. Я же не знаю, какая из глав станет последней в этой истории. А жизнь одна, и она не поощряет ошибок.
Вдохнув холодного и влажного воздуха, я стал замечать, как проходит это ужасное похмелье. Я снова становился глупым и счастливым! А Харя и Роланд еще ответят за то, что подсунули мне его!
Из замка послышался крик. С грациозностью бегуна с греческих ваз я стремительно направился обратно к месту, откуда он раздавался. Почти добравшись до нужного места, я поскользнулся на луже крови, столь огромной, что всплеск от моего падения обрызгал всех стоящих рядом с ног до головы.

@темы: Гарри Поттер, воошеюство, ирония, искусство, магия, проза, сатира, творчество, фанфик, чародйство, юмор

11:21 

Барни Поппер. Глава Третья.



Этой ночью у меня созрел гениальный план по спасения себя от скуки на исправительных работах. Суть его была проста – закидываться зельями до беспамятства. Поэтому я пришел на учебные занятия только ради того, чтобы поручить Роланду каждый день приносить мне их от Хари. Причем не лишь бы какие, а самые действенные. В конце концов, мне это нужно не для развлечения, а для спасения прекрасной Кикиморы Грымзы.
В первый день Доктор Гот доверил мне занятие, не требующие большого ума и аккуратности – очищать котлы от копоти. Мой зелье-дилер появился только тогда, когда эта работа мне уже порядком надоела.
- Харя сказал, - начал говорить Роланд, протягивая спасительную бутыль. – Что ему не жалко снабжать тебя зельями, грибами и курительной травой, но это сокращает его собственные запасы, и утраты следует как-то компенсировать.
В воздухе повисла драматическая пауза.
- Ну так… Плати ему, - пробурчал я, откупоривая бутылку.
- А… Ну да… Точно….
-Пойди сейчас же, и заплати за зелье!
Мой чернокожий друг покинул кабинет, а я продолжил оттирать котёл, ожидая воздействия чудодейственной микстуры. У меня либо начал вырабатываться иммунитет, либо эта процедура стала дарить меньше впечатлений. Впрочем, когда котлы проснулись и открыли глаза, стало не так скучно, хотя и немного страшно: они глядели на меня с полок, вращая своими огромными черными зрачками. Затем моё сознание до наступления темноты окутал туман. Когда вернулся Доктор Гот, я был уже чуть-чуть вменяем. Он опять говорил какие-то гадости, я хотел было возразить, но из меня вырывался только идиотский смех. Попытавшись объяснить ему, что работа закончена и мне пора уходить, я вышел из его мрачных казематов. Он провожал меня таким гневным взглядом, будто он сказал что-то серьезное, а я только и делал, что смеялся. Впрочем, за что ему сердится на меня? Котлы чисты, их глаза закрыты.
На следующий день я пришел на занятия, мотивируемый даже какими-то зачатками интереса к науке. У нас была биология, вела ее профессор Крибли-Крабли. По её словам, многолетний опыт работы показывает, что нам бесполезно рассказывать что-либо о животных и растениях, поэтому изучать мы будем только анатомию. Весь класс, включая Роланда, смущенно покраснел и захихикал, почти как я вчера у Доктора Гота. Все, кроме меня и Кикиморы. Какая-то часть моего сознания, сепарированная от ущербного разума все время подсказывала мне, что она умнее и адекватнее не только учащихся в Ховграде, но и всех преподавателей вместе взятых. Я же просто не понимал, о чем говорит Крибли-Крабли. Ну и, конечно, брал пример с Кикиморы. Человек, который так прочно живет в мыслях, не может не влиять на тебя.
Открыв учебник исключительно от безделья (чтение все равно дается мне с большим трудом), я увидел рисунок с изображением мужчины и женщины во всех подробностях. Трудно описать тот ужас, который я испытал, когда узнал, что они устроены по-разному. Я взревел, как сирена, так что стекла аудитории задрожали. В этот момент по моим щекам уже телки быстрые струйки теплых слёз. Я выбежал в коридор, лег на пол и разрыдался. Такое поведение нормально для учащихся Ховграда, поэтому никто на меня не обратил ни малейшего внимания. Только Роланд, потому что еще не отдал дозу зелья, и Кикимора, потому… Не знаю, почему. Я лежал на полу в позе эмбриона, в луже слёз, время от времени издавая истошные крики, с желанием валяться тут еще целую вечность и ходить под себя. Только спустя некоторое время я смог приоткрыть глаза, наполненные прозрачной жидкостью, что многократно преломляла свет, падающий на лицо. «Солнце, зачем ты светишь на меня? Разве ты не видишь, как я страдаю? Чего ты ждешь от меня?» - приходила мне на ум всякая философская лабуда. Хватаясь трясущимися руками за камни пола, я пополз на исправительные работы Доктора Гота. Он же пристально молча наблюдал, высоко приподняв бровь. За мной оставался мокрый след от слёз и еще чего-то. Попытавшись сползти по ступенькам, я кубарем скатился. Жизнь преподнесла мне урок и дала ясно понять, что пора уже встать на ноги.
Сегодня злобный профессор поручил мне более сложное занятие – мыть колбы и пробирки. Когда он снова оставил меня наедине с самим собой, я отправился на поиски чего-нибудь ядовитого в его запасах. Ведь должны быть у преподавателя алхимии такие вещества. Грамотная порция страдания всегда провоцирует проблески ума, даже в самых безнадежных случаях. Но, к сожалению, большинство его шкафов были заперты, а найти ключи мне не удалось. Только семь пузырьков с жидкостями разных цветов стояли на полке, ничем не защищенные от посторонних посягательств. В надежде, что это поможет мне умереть, я выпил их все, после чего отправился ждать Жнеца Смерти, с предельной аккуратностью оттирая лабораторные ёмкости.
Сквозь хруст стекла, что скопилось у меня под ногами, я услышал приближающийся лязг башмаков Доктора Гота. Громче становился его голос, и, поскольку он не был таким идиотом, как я, например, можно было предположить, что он идёт не один. Когда Доктор вместе со своим спутником оказались внутри казематов, я вышел в соседнее помещение, чтобы поглазеть на гостя. Это был какой-то бледный лысый дядька, невысокого роста, сутулый, с кривыми ногами и оттопыренными заостренными ушами, в черных колготках, ботинках с узкими закругляющимися носами и в черном плаще. Испуганный Доктор Гот стоял, прижавшись к стене, словно перед расстрелом. Злобный дядька наставил на него свою волшебную палочку, словно собираясь произнести заклинание «Абра-Кадабра», или как его там. В общем, которое убивает. Или повторить мой подвиг. Вспомнив, как ампутировал Доктору Готу часть тела, я хихикнул. Вибрация прошла по моему фигуристому животу и отозвалась в желудке, наполненному непонятно чем, заставив меня согнуться от боли. Доселе я был абсолютно уверен, что наблюдаю очередную галлюцинацию. Но ведь не было никаких гарантий, что выпитые жидкости обладали психотропным воздействием. Пока я думал, желудок схватил спазм, и меня стошнило радугой на злобного гаврика, угрожавшего почтенному профессору. Гаврик зашипел, запрыгал, махнул плащом, превратился в радужную жабу и стремительно уполз из казематов. Глубоко выдохнув, Доктор Гот ответил, что на сегодня я свободен.
Обо всем увиденном я рассказал Кикиморе. Вечером она рискнула сама отправится к Доктору Готу, все же держа наготове волшебную палочку. На тот момент тема их разговора еще не касалась меня. Только один вопрос, заданной Кикиморой, мел ко мне отношение:
- Барни недавно покалечил Вас, но вы даже не разозлились. Почему?
Доктор Гот долго молчал, сохраняя каменное выражение лица, затем, осознав всю степень адекватности Кикиморы выдавил из себя:
- Потому что он – мой сын…

@темы: юмор, чародейство, фэнтази, фанфик, фантастика, творчество, сатира, проза, магия, искусство, ирония, волшебство, Гарри Поттер

Divine Heresy

главная